В день памяти святых царственных страстотерпцев, 4/17 июля, молитвенно вспоминается страстотерпец праведный Евгений врач.

Врач Евгений Боткин — сын известного русского врача Сергея Боткина. В апреле 1908 года он был назначен лейб-медиком императора Николая II и пробыл в этой должности до своей гибели. Когда Царская семья была арестована и заключена под стражу в Александровском дворце,  Евгений Сергеевич не оставил своих царственных пациентов: он добровольно решил находиться с ними, несмотря на то, что должность его была упразднена, и ему перестали выплачивать жалованье. В 1918 году Евгений Боткин был убит вместе Царской семьей в Екатеринбурге в Ипатьевском доме. Решение о его общецерковном прославлении  было принято на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви 2016 года. 

9 июля 1918 года за неделю до расстрела Е. С. Боткин начал писать письмо:

«Дорогой мой, добрый друг Саша, делаю последнюю попытку писания настоящего письма, — по крайней мере отсюда, — хотя эта оговорка, по-моему, совершенно излишняя: не думаю, что бы мне суждено было когда-нибудь еще писать, — мое добровольное заключение здесь на столько же временем не ограничено, на сколько ограничено мое земное существование. В сущности, я уже умер, умер для своих детей, для друзей, для дела.

Когда мы еще не были выпуском, а только курсом, но уже дружным, исповедовавшим те принципы, с которыми мы вступили в жизнь, мы большей частью не рассматривали их с религиозной точки зрения, да и не знаю, много ли среди нас и было религиозных. Но всякий кодекс принципов есть уже религия, и наш так близко подходил к христианству, что полное обращение наше к нему, или хоть многих из нас, было совсем естественным переходом. Вообще, если «вера без дел мертва», то дела без веры могут существовать, и если кому из нас к делам присоединялась и вера, то это уже по особой к нему милости Божьей. Одним из таких счастливцев, путем тяжелого испытания, — потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи, — оказался я. С тех пор мой кодекс, значит, еще значительно расширился и определился, и в каждом деле я заботился не только «о курсовом», но и «о Господнем». Это и оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца.

Ты с драгоценным для меня доверием поинтересовался моей деятельностью в Тобольске. Что же? Положа руку на сердце, могу тебе признаться, и что и там я всячески старался заботиться «о Господнем», «како угодить Господу», а следовательно, и о курсовом, — «како не посрамити выпуска 1889 года». И Бог благословил мои труды, и я до конца дней своих сохраню это светлое воспоминание о своей лебединой песне. Я работал там изо всех своих последних сил, которые неожиданно разрослись там, благодаря великому счастью совместной жизни с Танюшей и Глебушкой, благодаря хорошему бодрящему климату и сравнительной мягкости зимы, и благодаря трогательному отношению ко мне горожан и поселян. Число желающих получить мой совет росло с каждым днем, вплоть до внезапного и неожиданного моего отъезда.

Обращались все больше хронические больные, уже лечившиеся и перелечившиеся, иногда, конечно, и совсем безнадежные. Принимать в том доме, где я помещался, было неудобно да и негде, но все же с трех до 4 ? — пяти я всегда был дома для наших солдат, которых я исследовал в своей спальной комнате — проходной, но так как через нее проходили свои же, то это их не стесняло. В эти же часы ко мне приходили мои городские больные. Приходилось делать исключение для крестьян, приезжавших ко мне из деревень за десятки и даже сотни верст (в Сибири с расстоянием не считаются) и спешивших обратно домой. Их я вынужден был обследовать в маленькой комнате перед ванной, бывшей несколько в стороне, причем диваном мог служить наш старый сундук. Их доверие меня особенно трогало, и меня радовала их уверенность, которая их никогда не обманывала, что я приму их не только как равных себе, но в качестве больных, имеющих все права на мои заботы и услуги. Кто из них мог переночевать, того я навещал на следующее утро пораньше на постоялом дворе. Они постоянно пытались платить, но так как я с них никогда ничего не брал, то пока я был занят в избе с больным, они спешили заплатить моему извозчику. Это удивительное внимание было иногда в высокой степени уместным, так как в иные периоды я был не в состоянии навещать больных вследствие отсутствия денег и быстро возраставшей дороговизны извозчиков. Приехал как-то вечером ко мне муж одной из моих пациенток с просьбой безотлагательно навестить ее, так как у нее сильные боли (в животе). По счастию, я мог исполнить его желание, — правда, за счет другой больной, но которой я не обозначил дня своего посещения, — и поехал к ним на том же извозчике, с которым он ко мне приехал. Дорогой он начал ворчать на извозчика, что он не туда едет, на что тот ему резонно от»

Письмо оборвано на полуслове, Евгений Сергеевич не дописал его.